valya_15 (valya_15) wrote,
valya_15
valya_15

Categories:
  • Mood:

«Добрый фей» Екатерина Алексеевна (ч.3)

Вот что меня заинтересовало.

Неуспех первого варианта портрета Боровиковского при дворе как будто означает, что самой Екатерине такой не понравился. Автор книги о Боровиковском, которой я воспользовалась, Т.В. Алексеева, особо отмечает, что императрица предпочитала стиль парадного портрета. (Для сравнения, портреты Екатерины в 1770-м и 1773-м годах, то есть незадолго до событий «Капитанской дочки» – здесь. У дамы, с которой беседовала Маша, лицо было примерно такое). Но портрет работы Боровиковского очень соответствует стилю Екатерины-писательницы. Об этой живописи тоже можно сказать – без всякого уничижения – «пресная». Я считаю, что могу судить об этом, потому что, когда составляла пост о Екатерине-писательнице, выбрала для него именно портрет Боровиковского (первый вариант), и сделала это бессознательно. (Думаю, что и стиль этого моего поста тоже в достаточной мере пресный). То есть, образ человека на портрете очень неплохо отвечает тому, как этот человек себя выражает в слове. А, должно быть, для Пушкина и для Марины Ивановны это самовыражение – главное. Поэтому Пушкина и убедил портрет Боровиковского, поэтому Цветаева и сочла возможным говорить вместе о Екатерине литературной и исторической, не отмечая в этом случае специально (как с «двумя Пугачевыми»), что между двумя образами может быть пребольшая разница.
Даже вот эту черту, испугавшую Машу, – строгость, скрывающуюся за благостью – можно угадать по писаниям Екатерины, хотя бы по «Запискам». А в отношении того, насколько «пресность» соответствует облику исторической Екатерины (или впечатлению, которое она могла производить на людей) есть отзыв французского посла Сегюра, который приводит в своей книге о Екатерине Н.И. Павленко, отмечая, что этот человек не был злопыхателем императрицы: «…Одаренная возвышенной душой, она не обладала ни живым воображением, ни даже блеском разговора, исключая редких случаев, когда говорила об истории или политике» (С). Я еще раз хочу обратить внимание, что самовыражение в слове – конечно, главное для писателя, вряд ли может быть иначе, но не единственное и не главное для политика. Отсутствие блеска в разговоре еще не свидетельство полной посредственности, а при известных условиях может быть вменено и в достоинство. Для историков, любознательных, вообще для «потомков» Екатерину характеризует не только манера разговаривать, но и много чего еще (тоже неоднозначно оцениваемое). Я скорее думаю, ей было важно противоположное – не выражать себя полностью в слове, не выражать сущность, но создавать нужную ей внешность.
Другое, что мне показалось важным. Екатерина и Пугачев – на первый взгляд, почти такая же пара самозванцев, как та, о которой Пушкин уже писал: Борис Годунов и Гришка Отрепьев. Или как Генрих IV, свергнувший Ричарда II, и Глендаур с компанией, восставшие на Генриха IV. В фильме «Русский бунт» эта мысль проводится: бунт вслед за переворотом, кровь – значит, будет еще кровь. Сравнение Пугачева с Отрепьевым было в царском манифесте, и для Пугачева из «Капитанской дочки» этот легендарный-песенный пример – опора дерзости: «А разве нет удачи удалому? Разве в старину Гришка Отрепьев не царствовал?» При этом понятно, что он целится и сам предчувствует: мимо. Даже краткая и обманная Гришкина удача для него не повторится. А сближающее сравнение «Екатерина – царь Борис» быть не может, и не только из цензурных соображений. Борис – властитель трагический, проигравший, заплативший жизнями своих детей. Екатерина – победительница (конечно, это не значит, что и ей не придется платить потом, но в истории противостояния с Пугачевым она возьмет верх). Различие «победитель» – «побежденный» имеет еще и то значение, что результат меняет отношение к участникам борьбы: победитель свое уже получил, тогда как побежденный еще получит, и потому в своем положении напрашивается на жалость. У Гринева-рассказчика есть причины жалеть Пугачева несмотря ни на что, достаточные, чтобы признаваться в своей жалости перед читателем, не боясь быть не понятым, несмотря на то, что убитых Пугачевым родителей Маши он тоже жалеет. Екатерина победила, и теперь ее жалеть н е ч е г о. Она – сила перевесившая. Напротив, от нее можно читателю мысленно чего-то ожидать, требовать. Чего-то – это такого поведения с побежденным, которое не унизит и не уничтожит победу в нравственном смысле. Я настаиваю на том, чтобы различать победителя и «выжившего»: в сцене расправы в Белогорской крепости победители – это Иван Кузьмич и другие «неприсягнувшие и некоторые повисшие» (С), а не взявший крепость Пугачев.
Меня в этом отношении интересует сцена казни Пугачева и «удар милосердия». Известно, что приговоренному к четвертованию Пугачеву отняли сначала голову, чтобы сократить его мучения, и сделано это было по тайному приказу Екатерины. То есть это был род милости победителя. В одном из писем 1792 года (также цитируется Павленко) Екатерина пишет: «Держусь правила, что злым надо делать как можно менее зла; зачем следовать примеру злых? Зачем в отношении их становиться жестоким? Это значит нарушать обязанности к самому себе и обществу» (С). Разумное и достойное рассуждение. Я прекрасно отдаю себе отчет, что эта странная «милость» была максимальной милостью, какая могла быть оказана победительницей Пугачеву из всех соображений. Но в романе Пушкина нет упоминания этой милости – есть описание казни. Читатель в последний раз должен увидеть Пугачева небезразличными глазами Гринева – и, как герой романа, пожалеть его против рассудка. А вот в «Истории пугачевского бунта» упоминание о милости Екатерины есть: «Палач имел тайное повеление сократить мучения преступников» (С). Интересно, что использованное Пушкиным описание казни Пугачева, которое оставил там присутствовавший поэт Дмитриев, тогда – «едва вышедший из отрочества» (С) – тоже такое, что Пугачев не лишен сочувствия и даже какого-то величия поверженного. Он как бы сам предает себя в руки палачей, подчиняясь их превосходящей силе. «Тогда он сплеснул руками, повалился навзничь, и в миг окровавленная голова уже висела в воздухе…» (С)
Теперь я скажу одну вещь, которая, возможно, покажется странной, слишком туманной и не имеет прямого отношения к этому поступку Екатерины, который я считаю достойным уважения. Но, может быть, ее стоит учитывать для других случаев. Я сказала только что: победителю важно уметь себя вести по отношению к побежденному, чтобы сохранить свою победу. Но, кажется, может быть также «казнь милостью», когда наказывают еще и тем, что нарочно демонстрируют миру свое моральное превосходство. Я с ним как с человеком, хотя он – волк. В этом случае милосердие утрачивает часть своего благого смысла. Унижение противника (уже поверженного) вознесением собственной добродетели – разумно, но в каком-то смысле вдвойне жестоко (или может показаться таким).
Пугачев в «Истории Пугачевского бунта» – очень часто человек, из слабости опустившийся до волка. Я думаю, что его «скотская жестокость» (С), которую свидетели, говорившие с Пушкиным, списывали на сообщников («Не его воля была; наши пьяницы его мутили» (С)), – была следствием не столько опьянения властью, сколько его фактического маловластия. Ведь он был «такой, какой надо» царь, он должен был показательно чинить суд и расправу, то есть вести себя так, как от него ожидали. Так же и миловать: Пушкин пишет, что он иногда миловал, уступая просьбам. И казнил тоже по просьбам. Один эпизод в «Истории бунта» привлек мое внимание: «Из Татищевой, 29 сентября, Пугачев пошел на Чернореченскую. (Похоже, Пушкин сделал из нее Белогорскую). В сей крепости оставалось несколько старых солдат при капитане Нечаеве, заступившем место коменданта, майора Крузе, который скрылся в Оренбург. Они сдались без супротивления. Пугачев повесил капитана по жалобе крепостной его девки» (С). Вот так воздал «за несправедливость и обиду» (С). Пугачев в «Капитанской дочке» – «или волк, или человек» – и все-таки человек. Но и тут он отдает приказ вешать Гринева, послушав навет перебежчика Швабрина.
Я думаю, Екатерина постаралась доказать свое превосходство над Пугачевым в знаменитом письме к Вольтеру, когда писала, что Пугачев перед судом вел себя как трус. Пушкин, кажется, поверил этому, только сказал, что слабость духа Пугачева была «неожиданная» – в сравнении со «смелыми ответами на вопросы проезжих господ» на его позорной дороге. Марина Цветаева сделала оговорку, что Екатерина была заинтересована представить Пугачева трусом. Я на всякий случай тоже оговорюсь, что мне куда легче, чем Екатерине Алексеевне, всматриваться в оттенки «нравственно – ненравственно», потому что императрица таки работала с людьми, а я излагаю свои мысли сейчас даже не на бумаге.
Следующее различие между царем Борисом и Екатериной. В «Борисе Годунове» дворяне, у которых есть причины, и много, быть недовольными царем Борисом, (хотя исторически он пытался защищать их интересы), переходят на сторону Самозванца, ссылаясь в том числе на бедствия народа как на свое оправдание. Это раскрыто в монологе предка Пушкина:
«Уверены ль мы в бедной жизни нашей?
Нас каждый день опала ожидает,
Тюрьма, Сибирь, клобук иль кандалы,
А там – в глуши голодна смерть иль петля.
(…)А легче ли народу?
Спроси его».
В «Капитанской дочке и в «Истории пугачевского бунта», как и в случае с Годуновым и Отрепьевым, «черный народ» – за Пугачева. Также и духовенство. Но Пушкин подчеркивает, что дворянство оставалось открыто на стороне правительства. В шайках Пугачева были в основном дворяне, которые по своему положению должны быть причислены к простом народу (исключение – заинтересовавший Пушкина Шванвич, но он также не был особо знатен). Дворяне признали Екатерину своей законной царицей. Она успела там, где Годунов опоздал.
В этом отношении контрфигура Гринева из «Капитанской дочки», берегущего дворянскую честь смолоду, в «Борисе Годунове» – полководец Басманов, который переходит на сторону Самозванца, изменяя присяге, притом, что он лично обязан и покойному Борису, и его сыну Федору.
«Ужели буду ждать,
Чтоб и меня бунтовщики связали
И выдали Отрепьеву? Не лучше ль
Предупредить разрыв потока бурный
И самому…Но изменить присяге!
Но заслужить бесчестье в род и род!
Доверенность младого венценосца
Предательством ужасным заплатить…
Опальному изгнаннику легко
Обдумывать мятеж и заговор,
Но мне ли, мне ль, любимцу государя…
Но смерть…но власть…но бедствия народны…» (С)
Еще кстати, та самая «чара», о которой много говорит Марина Цветаева, и которая в «Капитанской дочке» по имени не названа, названа в «Борисе Годунове». Воротынский говорит о будущем царе Борисе:
«А он умел и страхом, и любовью,
И славою народ очаровать». (С)
Самое логичное противопоставление Екатерины и Пугачева, по-моему, – противопоставление рассудка и безрассудства. Эпиграфом к «Истории бунта» Пушкин взял слова архимандрита Платона Любарского о Пугачеве: «..коего все затеи не от разума и воинского распорядка, но от дерзости, случая и удачи зависели» (С). О Екатерине доктор Дамсдел писал: «…столько рассудительности, что она проявляется на каждом шагу, так что ей нельзя не удивляться» (С). Архимандрит предполагает, что Пугачев не в состоянии вспомнить все, чего натворил, – сравним это с Екатериной, долгое время занимавшейся описанием собственной жизни. Но чем больше я думаю об этом, тем больше склоняюсь к мысли, что это противопоставление столь же относительно, как и почти между любыми на первый взгляд абсолютными противоположностями. Переворот Екатерины был хорошо продуман и подготовлен, но разве он не дерзкая затея? Разве принцесса Фике из Штеттина не достигла высот, которые казались невероятными? – а чтобы достигнуть, надо замахнуться. Обращаясь к Пугачеву: вначале Екатерина и ее окружение недооценили его, а Пушкин в «Истории бунта» пишет: «Разбирая меры, предпринятые Пугачевым и его сообщниками, должно признаться, что мятежники избрали средства самые надежные и действительные к своей цели. Правительство с своей стороны действовало слабо, медленно, ошибочно» (С).
Теперь о словах Цветаевой: «Екатерина – образец среднего человека» (С). Слова эти, как мне кажется, по отношению к исторической Екатерине несправедливы. Не всякий средний человек настолько смел, чтобы начать борьбу за власть, не всякий настолько силен, чтобы победить и удержать победу. Екатерина сильнее Пугачева хотя бы потому только, что решила задачу, с которой он не справился: стала государыней не на словах, а на деле. Она умела установить власть над соучастниками своего переворота, – а Пугачева его соучастники предали. Побеждать, скрывая сталь под шелком, не раз и не два, а на протяжении многих лет – искусство, которым не всякий средний человек овладеет до такой степени. Не всякий средний человек выдержит ту нагрузку, которую приходилось выносить Екатерине, – и, что на мой взгляд немаловажно, не всякий средний человек в здравом уме согласится ее нести. Все же, по-моему, в этих словах Марины Ивановны выражена не вся полнота, но доля истины.
Я думаю, когда сообщники выбрали Пугачева на роль царя, их привлекло еще и то, что он мог производить на простой народ впечатление исключительной личности. Люди должны были в нем увидеть своего царя. «Чара» литературного Пугачева должна была быть присуща и историческому Пугачеву, хотя проявлялась и не совсем так, и эта «чара» отнюдь не во всех глазах, а только для тех, на кого она такая действует: Пушкин записал, что уральские казаки были «доныне привязаны» к памяти Пугачева (С). По их рассказам он и сам почувствовал эту необъяснимую, но угаданную «чару», еще убедился в ней и в «Капитанской дочке» передал ее больше, чем в «Истории пугачевского бунта». Но исключительность – это не только преимущество, но и уязвимость. Она вызывает и восхищение, и зависть. Все мы знаем многократно воссозданную в литературе и искусстве ситуацию: именно «средний человек» наиболее нетерпим к «исключительному», даже подсознательно. Очевидная «исключительность» часто предполагает угрозу гибели. (Я понимаю, что эти оценки «средний» и «исключительный» условны, и их чересчур настойчивое употребление оскорбительно. Но я должна принять здесь эти слова, чтобы выразить свою мысль). Я не знаю, насколько «исключителен» или нет был Пугачев. Но, по-видимому, для того, чтобы управлять людьми методом Екатерины – нравиться и управлять – нужно овладеть ролью «среднего» человека. Не только лицо выдающееся, которое тебе послужит на подходящем ему месте (будь то Потемкин или княгиня Дашкова, или кто еще), но и «среднего» человека надо уметь вычислить. А главное, «средний» человек массу не раздражает. «Среднему» легче всего нравиться неограниченно большому количеству адресатов. Здесь, как мне кажется, можно сослаться на Пушкина:
«….посредственность одна
Нам по плечу и не странна?» (С)
Уж какой-какой, а «странной» Екатерина быть не имела права. Хочу отдать ей должное, признавая, что вряд ли у нее в ее положении бедной немецкой принцессы, жены наследника был другой метод для достижения своей цели, и она вычислила его верно.
Но вот с чем я соглашусь. Когда я читала написанное императрицей, или написанное о ней, мое впечатление было: Екатерина ускользает. Даже тогда, когда она, по-видимому, собирается быть искренней и поведать о себе что-то занимательное, чтобы вам с ней вместе было интересно, или смешное, чтобы вы с ней вместе хорошо посмеялись, или отзывается критически о своих способностях – я смеюсь и думаю: это государыня нарочно. Хочет понравиться мне. Естественное желание, но дело все в том, что я с л и ш к о м з н а ю, что она хочет нравиться. Эту неуловимость Пушкин ей оставил в «Капитанской дочке»: «неизвестная дама», «ей казалось лет сорок», «дама, казалось, была тронута» (С). Напротив, Пугачев в своем мужичьем лукавстве и даже в своей разбойничьей жестокости – уязвим. Он знает о себе то же, что читатель о нем знает: никакой он не «государь Петр Федорович» и «гулять» ему лишь до поры до времени.
Как мне показалось, лучшая из прочитанных мною характеристик Екатерины ее современником принадлежит Державину, который описывает свое примирение с ней после ссоры: «Боже мой, кто может устоять против этой женщины? Государыня, вы не человек, я сегодня положил клятву, что после вчерашнего ничего с вами не говорить, но вы против воли моей делаете из меня, что хотите». Она засмеялась и сказала: «Неужели это правда!» Умела такое притворство и обладать собою в совершенстве, а равно и снисходить слабостям людским и защищать бессильных людей». (С) А еще мне показались замечательными слова из ее инструкции Алексею Орлову (1776): «секрет всем делам душа». Эту фразу стоит взять на вооружение. Но давайте вдумаемся, как многозначительно: и секрет – всем делам душа, и душа остается секретом.
Если я в заключение чересчур похвалю «матушку», это, похоже, будет ей столь же мало приятно, как если бы я ее недохвалила. Поэтому я ограничусь, по мере своих возможностей, признанием, что государыня Екатерина Алексеевна среди прочих завоеваний преподала нам всем урок действия принципа: нравиться и побеждать. Он дает власть и возвеличивает в глазах одних, но немного погодя он же побуждает других сомневаться в величии.
Tags: Марина Цветаева, Пушкин, история, литература
Subscribe

  • "Хороший" конец и "счастливый" конец

    Подумала, что "хороший" конец книги или фильма - это не совсем то же самое, что "счастливый" конец. Так же, как "плохой" конец - не тоже самое, что…

  • О прототипах героев "Зимней сказки"

    Понадобилось мне найти информацию о прототипах героев шекспировской пьесы "Зимняя сказка": ревнивого короля Леонта и его невинно пострадавшей жены…

  • О взаимодействии языков

    В книге Л.А. Булаховского "Русский литературный язык первой половины XIX века. (Лексика и общие замечания о слоге)" (второе издание, 1957) есть…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments